Олегу тесно везде, кроме совести

Он дышит Вере в затылок. Его зовут Олег; перед ним Вера, за кассой Ирина. Екатеринбург, пятница конца февраля, половина седьмого. Магазин находится на первом этаже панельной девятиэтажки; между кассой, холодильником и стойкой с батарейками тесно четырём покупателям.

Вера двигает пакет молока. Олег подтягивает к ней корзину. Вера делает шаг вперёд. Олег делает такой же.

Очередь стоит на месте. Олег всё равно приближается.

Ирина пробивает хлеб, масло, крупу и яблоки, а Олег сокращает расстояние до Вериной спины, будто очередь движется от напора его живота и корзины. Очередь не движется, но иначе Олег не чувствует, что на что-то влияет.

Почему он так делает — потому что ожидание напоминает Олегу простую вещь: здесь он такой же, как остальные.

Что он выигрывает — двадцать сантиметров. Вся его цель помещается под ботинком.

Вера оборачивается и спокойно просит его отойти; Олег отодвигает корзину и сам отступает на полшага.

Значит, услышал. Значит, понял.

Лицо у него скорбное, как у человека, которого лишили законного права просто стоять. Корзина уже не касается Вериной пятки, следовательно, Олег вполне умеет управлять и руками, и ногами, и расстоянием.

Наука называет изучение личных расстояний проксемикой, но Олег обходится без термина: он измеряет пространство животом, корзиной и чужим раздражением.

Казалось бы, при чём здесь мелочность? При тех самых двадцати сантиметрах, ради которых взрослый человек заставляет незнакомую женщину прижиматься к стойке с дешёвыми мелочами, хотя сам не получает ни более быстрой кассы, ни более короткой очереди, ни даже удобного положения.

Повод мелок, выгода ничтожна, способ тоже жалок. Но чужое раздражение настоящее, и именно оно позволяет Олегу чувствовать себя важным.

Ничтожность измеряется точно: двадцать сантиметров линолеума в обмен на семь минут чужого неудобства; он не ускорил кассу, не приблизил свою очередь, зато заставил Веру уступить.

Послушай, Олег. Ты услышал её просьбу, потому что сразу отступил. Ты понял её просьбу, потому что целую минуту держал расстояние. У тебя остаётся простой выбор между двадцатью сантиметрами и человеческим достоинством.

Вера переставляет молоко на стойку и делает ещё шаг. Олег идёт следом и снова подталкивает её пакет краем корзины.

После просьбы. После отступления. После того, как понял.

Теперь оправданий не осталось. До просьбы была возможна рассеянность, после просьбы остался выбор.

Не ошибся — решил.

Безнравственность здесь негромкая и потому особенно удобная: она знает, что другому неприятно, но повторяет поступок, потому что мелкая выгода для неё важнее чужого достоинства.

Ирина поднимает глаза и просит Олега не прижиматься к покупательнице. Олег разводит руками и сообщает, что он просто стоит.

Две женщины объяснили ему одно и то же, однако Олег сделал вид, что обе говорят о ком-то другом. Ему нужны последствия без авторства: Вера отступила сама, пакет сдвинулся сам, люди почему-то раздражены сами, а он только пришёл, встал, приблизился, получил своё.

Вот в чём скорбь эпохи: человек причиняет неудобство, получает точное объяснение, сознательно повторяет поступок и затем изображает непонимание, потому что совесть ему нужна не для выбора, а для оправдания уже сделанного выбора. Было время — человеку требовалась хотя бы выгода, чтобы поступиться совестью. Теперь Олегу достаточно полоски линолеума шириной с ботинок.

Скорбь не в том, что в маленьком магазине тесно. Олегу становится просторно только тогда, когда тесно всем вокруг.

Через семь минут Вера расплачивается и выходит на улицу. Олег добирается до кассы и получает чек.

Победа состоялась. Она равна двадцати сантиметрам.

У двери Олег останавливается, чтобы проверить покупки, и снова загораживает проход. Трое покупателей обходят его боком, пока с улицы тянет мокрым снегом.

Спереди он теснил Веру, сзади заставил тесниться остальных. Везде ему хватило места, кроме собственной совести.

Дыши, Олег. Ты получил свои двадцать сантиметров. На этом ты закончился.

Прискорбно.