Олегу тесно везде, кроме совести

Он дышит Вере в затылок. Его зовут Олег. Перед ним Вера, за кассой Ирина. Екатеринбург, пятница конца февраля, половина седьмого. Магазин на первом этаже панельной девятиэтажки; между кассой, холодильником и стойкой с батарейками тесно четырём покупателям. Олегу — нет.

Вера двигает пакет молока. Олег подтягивает корзину. Вера делает шаг. Олег делает такой же.

Очередь стоит. Олег всё равно приближается.

Ирина пробивает хлеб, масло, крупу, яблоки. Олег сокращает расстояние до Вериной спины, будто очередь движется от напора его живота. Очередь не движется. Но иначе Олег не чувствует, что на что-то влияет.

Почему он так делает? Потому что ожидание напоминает Олегу простую вещь: здесь он такой же, как остальные. Что он выигрывает? Двадцать сантиметров. Вся его цель помещается под ботинком.

Вера оборачивается и спокойно просит отойти. Олег отодвигает корзину и отступает на полшага.

Значит, услышал. Значит, понял. Значит, умеет.

Лицо у него скорбное, как у человека, которого лишили законного права просто стоять. Корзина уже не касается Вериной пятки — следовательно, Олег вполне управляет руками, ногами и расстоянием. Расстояние у него в наличии. Он его просто не выдаёт.

Наука называет изучение личных расстояний проксемикой. Олег обходится без термина. Он измеряет пространство животом, корзиной и чужим раздражением — и последний прибор у него самый точный.

При чём здесь мелочность? При тех самых двадцати сантиметрах, ради которых взрослый человек заставляет незнакомую женщину прижиматься к стойке с батарейками. Он не получает ни более быстрой кассы, ни более короткой очереди, ни удобного положения. Повод мелок, выгода ничтожна, способ жалок. Но чужое раздражение настоящее. Это единственное, что Олег здесь приобретает, и он приобретает.

Ничтожность измеряется точно: двадцать сантиметров линолеума в обмен на семь минут чужого неудобства. Курс невыгодный для всех, кроме одного.

Послушай, Олег. Ты услышал её просьбу — ты сразу отступил. Ты понял её — ты минуту держал расстояние. У тебя простой выбор между двадцатью сантиметрами и человеческим достоинством, и минуту ты держал второе. Ровно минуту.

Вера переставляет молоко и делает ещё шаг. Олег идёт следом и снова подталкивает пакет краем корзины.

После просьбы. После отступления. После того, как понял.

Оправданий не осталось. До просьбы была возможна рассеянность. После просьбы остался выбор. Не ошибся — решил.

Ирина поднимает глаза и просит Олега не прижиматься к покупательнице. Олег разводит руками: он просто стоит.

Две женщины объяснили ему одно и то же. Олег сделал вид, что обе говорят о ком-то другом. Ему нужны последствия без авторства: Вера отступила сама, пакет сдвинулся сам, люди раздражены сами, а он только пришёл, встал, приблизился и получил своё.

Вот в чём скорбь эпохи: человек причиняет неудобство, получает точное объяснение, сознательно повторяет и затем изображает непонимание. Совесть нужна ему не для выбора, а для оправдания уже сделанного. Было время — чтобы поступиться совестью, требовалась хотя бы выгода. Теперь Олегу достаточно полоски линолеума шириной с ботинок.

Через семь минут Вера расплачивается и выходит. Олег добирается до кассы и получает чек. Победа состоялась. Она равна двадцати сантиметрам, и чек её не подтверждает.

У двери он останавливается проверить покупки и снова загораживает проход. Трое покупателей обходят его боком, с улицы тянет мокрым снегом. Спереди он теснил Веру, сзади — остальных. Везде ему хватило места, кроме собственной совести.

Серебряная пуля здесь одна, и она короткая: Олегу становится просторно только тогда, когда тесно всем вокруг. Чужое неудобство — единственная площадь, на которой он владелец.

Дыши, Олег. Ты получил свои двадцать сантиметров. На этом ты закончился.

Прискорбно.